Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Ольга Гренец

Ольга Гренец родилась в СССР, в Ленинграде. Живёт в США, в Сан-Франциско. Пишет на английском. Публикуется на обоих; на языке, привычном с детства, — на родине — в переводах. Сама о себе говорит так: «Я нахожусь в уникальной ситуации: живу в Америке, пишу по-английски, публикуюсь на двух языках. При этом я не причисляю себя строго ни к российской, ни к американской литературе. Скорее, я человек промежутка. Я беру типично американскую сцену и описываю её так, будто мы находимся внутри рассказа Чехова».
О том, насколько это утверждение обосновано, любой желающий может получить представление, если купит и прочитает новую, уже третью по счёту книгу Ольги Гренец — сборник рассказов под названием «Хлоп-страна», недавно выпущенный московским издательством «Время». Если же потенциальный читатель пока пребывает в раздумьях, быть может. данная рецензия поможет ему определиться и сделать правильный выбор.
* * *
Отчего-то так произошло — исторически, — что в российской литературе жанр рассказа считается несолидным, второстепенным. Отечественная литература знаменита романистами. Эталон жанра — «Война и мир», важнейшие образцы — «Братья Карамазовы», «Жизнь и судьба», трёхтомная сага о жизни и необычайных приключениях солдата Ивана Чонкина и другая сага — «Московская», сочинённая автором, начинавшим свою писательскую карьеру, однако, с рассказов — достаточно вспомнить «Асфальтовые дороги» и «Завтраки 43-го года». Да и если бы один только Василий Аксёнов. Кто только из виднейших представителей российской литературы второй половины прошлого века не обращался к этому «несерьёзному» жанру — от Виктора Некрасова и Анатолия Гладилина до Георгия Владимова и Анатолия Кузнецова. А Юрий Казаков ничего другого вообще не писал — одни только рассказы. И какие.
Вот и современные писатели, делающие первые шаги на избранном пути, чаще всего начинают именно с этой условной «малой формы» — с рассказа. Ольга Гренец здесь — не исключение, а пример, подтверждающий правило. Правило же состоит в том, что сочинить хороший рассказ гораздо труднее, чем средний роман, не говоря уже о таком
специфическом, ни одной иной национальной литературе не присущем жанре, как «повесть». А всё потому, что, как говаривал общепризнанный мастер короткого рассказа Сергей Довлатов: «Роман пишется ради первой фразы, рассказ — ради последней. И если эта последняя фраза не западает вам в память после того как вы закрыли прочитанную книгу, — считайте, что вы зря потратили на неё время». Это утверждение — очень жёсткий критерий. Далеко не все публикуемые рассказы ему соответствуют. Но те, которые соответствуют, — действительно запоминаются надолго. Есть такие рассказы и в новой книге Ольги Гренец. Это — «Сказочный улов», «Дыра», «Любовь и волосы», «Чужие лица» и особенно «Как опознать русского шпиона» и «Погода в Дублине». Два последних принадлежат к числу лучших в книге, а всего в ней рассказов — тридцать восемь. Так что есть, из чего выбирать. Также весьма хорош рассказ «Прощай, Крым». Он стоит несколько особняком, как-то явно выделается на фоне прочих рассказов книги «Хлоп-страна». Быть может, тому причиной его сюжет, а быть может, особый лексический стой текста, образовавшийся в результате кропотливой совместной работы автора и переводчика. О том, как это происходило, Ольга Гренец рассказала в интервью, данном петербургскому журналисту Сергею Князеву которое в ближайшем будущем появится в печати:
«Больше всего с переводчиком мы работали над рассказом “Прощай, Крым”. Там, чтобы передать ощущение движения, потребовалось много усилий, над переводом этого рассказа мама работала, мы с нею много по этому поводу беседовали. Рассказ написан по-английски, по-русски многое из того, что было в оригинале на английском, — не работало, казалось и выглядело искусственным. Молодая женщина путешествует со случайными попутчиками и становится жертвой изнасилования. Меняется ли героиня? Мне кажется, что нет. С ней много чего происходит в небольшой промежуток времени, но психологически она не успевает отстраниться от этого, отрефлексировать это, и значит, измениться».
Упоминание в ходе интервью о том, что персонаж рассказа обязан по ходу развития его сюжета как-то меняться, чтобы читателю не было скучно следить за его перемещением во времени и пространстве внутри текста, — широко распространено в современной мировой литературе. Особенно в литературе американской. Ольга Гренец, учившаяся писательскому ремеслу уже после переезда через океан, признаёт, что данная установка навязывается начинающим американским литераторам их наставниками:
«Об этом говорили на всех курсах литературного мастерства, где я занималась: “Герой должен измениться! Герой должен измениться!” Когда это звучит как догма, во мне оживает провокаторская жилка, и сразу хочется написать против правил. Что
требуется от текста? Чтобы читателю было интересно. А если сделать сюжет динамичным, а героя, наоборот, статичным? Что получится?»
Вопрос, заданный писательницей самой себе, риторическим не выглядит. Скорее, он является вопросом, на который она стремится дать ответ в своих произведениях. И здесь вспоминается та самая ассоциация, которую приводит она сама. — с рассказами Антона Чехова. Чехов — общепризнанный мастер рассказа. Почти все его рассказы строятся на чисто бытовых сюжетах, будь то юмористические зарисовки наподобие «Лошадиной фамилии» и «Средства от запоя», или полные трагизма и скорби по так называемому «маленькому человеку» «Каштанка» или «Палата № 6». Разумеется, я не сравниваю Ольгу Гренец с Антоном Чеховым — подобное сравнение было бы неэтичным, — но нельзя исключить предположения, что если бы Чехов жил в наше время и не в России, а в Америке, его занимали бы примерно такие же сюжеты, какие разрабатывает в своём творчестве эта американская писательница русского происхождения.
* * *
Самое важное в жанре рассказа — не последняя фраза, как это утверждал писатель Довлатов. Самое в нём важное — то, от какого лица — первого или второго — он написан. При этом рассказ , написанный от первого лица, всегда выигрывает при первом с ним ознакомлении, в отличие от рассказа, написанного от лица второго. Проще говоря: личное местоимение «я» вызывает у читателя гораздо больше доверия — и, как следствие, эмоционального сопереживания — к персонажу рассказа, чем местоимения «он», «она» или «они». так уж устроена человеческая психика, и поделать с этим решительно ничего невозможно. И писатели это знают.
В рассказах Ольги Гренец истории излагаются от все местоимений. От первого лица — почти всегда женского (за исключением рассказа «Мой отец — террорист?», написанного от лица молодого израильтянина Евгения, выходца из СССР, пребывающего в конфликте со своим пожилым отцом, которого он презирает за никчёмность и алкоголизм, не догадываясь до поры до времени о героическом прошлом своего родителя в деле борьбы советских евреев за право беспрепятственного выезда на историческую родину). Он лица второго — самых разных персонажей, в основном американок всех возрастов, профессий и степени материального благосостояния. Есть и рассказы, написанные от множественного числа — «мы», подразумевающего взгляд на окружающий мир одними глазами его и её — супругов, возлюбленных, партнёров по жизни (таковы рассказы «Новогодняя традиция», «Тоска» и «Недовольству тут не
место»), а также и вовсе некоей безымянной разношёрстной компании, непонятно из кого состоящей и чьими глазами на мир взирающей (рассказ «В облаке»). Это довольно непривычно, поскольку ломает читательские стереотипы восприятия. Но из этого не следует, что так писать — нельзя. Поскольку любые самозапреты и налагаемые на себя ограничения ни одному ещё писателю на пользу не шли. Включая всё того же Довлатова, на протяжении многих лет изнурявшего свой синтаксис жестокой установкой — писать так, чтобы каждое слово во фразе начиналось с разных букв.
* * *
Ольга Гренец — писательница молодая. Три её книги, вышедшие за десять лет, — знак того, что относится она к своему творчеству серьёзно и за так называемой «дешёвой популярностью» не гонится. А это — верный признак, что каждая её следующая книга будет заметнее предыдущей. Тем более что одними только рассказами она ограничиваться не намеревается. И говорит: «Я ищу тему, которая, надеюсь, разовьётся в роман».
Остаётся пожелать ей удачи. А читателям её новой книги рассказов — эмоциональной реакции, на которую рассчитывает автор. Они этого заслуживают.
Гаруда

Евгения Фёдорова. На островах ГУЛАГа: воспоминания заключённой.

Оригинал взят у philippos в Евгения Фёдорова. На островах ГУЛАГа: воспоминания заключённой.
название или описание

Спросите у моего Времени – кто более всех виновен в рассказанной мной истории? Талантливый юноша, интеллектуал, завербованный органами и предавший свою любимую, потому что его воля была сломлена, а страх самому оказаться за решёткой велик?...
…Я сама, подписавшая лживый, из пальца высосанный протокол и потянувшая в пропасть двоюродного брата?
Заранее всё предрешившие судьи, всерьёз игравшие комедию суда?
Или, наконец, «великий кормчий, до смерти запугавший огромную страну и превративший людей в бессловесных рабов режима?
А может быть, просто само время, заставлявшее людей быть нелюдями?

И Время ответит: «Виновны все!
Ибо Время было – сталинское.”

- пишет Евгения Николаевна Фёдорова в книге воспоминаний о годах, проведённых в сталинских застенках и лагерях. Реальные события, описываемые ею, намного ужаснее любого художественного вымысла.

Collapse )
Гаруда

Банановая рыбка (с)

Т. Толстая: Что такое bananafish? Это что, почему?
В. Голышев: Не знаю, что…
Т. Толстая: Вот этот, сэлинджеровский … ну, понятно.
В. Голышев: Я не знаю, что это такое.
Т. Толстая: Почему так называется рассказ, что это все?
В. Голышев: А это я до сих пор не знаю. Я переводил его мальчиком вообще, еще в институте учился.
Т. Толстая: Мне рассказали… я слышала эту версию, но я ни у кого это проверить не могла. Я у американцев спрашивала - они не знают.
В. Голышев: Говорят, селедка, селедка - нет. Никакая не селедка.
Т. Толстая: Говорят, что это жаргон нью-йоркских мальчишек, конца 40-х годов: берется презерватив, наполняется мочой, завязывается и бросается сверху здания. Высокие здания в Нью-Йорке. Как смешно: он порвется, прохожего обрызгает. Это называется bananafish - такой длиненький, желтенький.
В. Голышев: Это я с приятелем переводил, я еще студентом был в это время, и нам даже в голову не пришло узнавать, что это такое. По тупости.

Вот запись этого выпуска “Школы злословия”: http://video.yandex.ru/users/prozapas5/view/10

По-моему, в телепередаче не совсем верно интерпретируется эта деталь рассказа. Ни к чему там описываемый жаргон. Давайте попробуем разобраться, что такое bananafish.

Вот как описывает рыбку-бананку главный герой рассказа:

“They lead a very tragic life,” he said. “You know what they do, Sybil?”
She shook her head.
“Well, they swim into a hole where there’s a lot of bananas. They’re very ordinary-looking fish when they swim in. But once they get in, they behave like pigs. Why, I’ve known some bananafish to swim into a banana hole and eat as many as seventy-eight bananas.” He edged the float and its passenger a foot closer to the horizon. “Naturally, after that they’re so fat they can’t get out of the hole again. Can’t fit through the door.”
“Not too far out,” Sybil said. “What happens to them?”
“What happens to who?”
“The bananafish.”
“Oh, you mean after they eat so many bananas they can’t get out of the banana hole?”
“Yes,” said Sybil.
“Well, I hate to tell you, Sybil. They die.”
“Why?” asked Sybil.
“Well, they get banana fever. It’s a terrible disease.”

Вадим Григорьевич Байков так анализирует bananafish:

“Рыбка-бананка” как номинация пробуждает целое напластование отрицательных ассоциаций с производными смыслами слов banana и fish в английском языке. Banana – это и “комик” в эстрадном шоу, и “идиот”, и “чепуха” как восклицание bananas!, и “придурок” и т.п., а fish (рыба) – это и “новичок”, и “неопытный рабочий”, и тот же “глупец”, особенно – удобный для всяких “подстав” (ср. наше “лох”). Есть здесь и сема некротизации (труп), а “рыбной бочкой” (fish-bowl, fish-tank) называют тюрьму. Прилагательное fishy связывается с качествами ненадёжности, неэтичности, порочности, лживости, неискренности действий и слов. Как символ общества ненасытного потребления, в котором вынужден существовать его “аутсайдер” Сеймур Гласс, это слово пробуждает ассоциации с похотью, податливостью, неустойчивостью, глупостью. Поведение носителей этих качеств вызывает у Глассов горький смех и сожаление о том, что они тратят свою жизнь на потакание своим прихотям и гонку за “сладостями” под девизом carpe diem!, что и загоняет их, в конце концов, в “банановую тюрьму”, откуда нет выхода.

Отсюда

Collapse )

Ода бухгалтерскому учёту

Многие мои одноклассники выбились в люди – кто уехал за рубеж и оказался высокооплачиваемым хирургом или кинорежиссёром, кто сделал карьеру на родине, став руководителем отдела ли, биржевым воротилой, знаменитым флористом или королём стеклотары (утилизация пустых бутылок), прорабом и даже генеральным директором. Среди них В.Б. – генеральный директор консалтинговой компании, кандидат экономических наук, преподаватель Санкт-Петербургского государственного университета, автор многочисленных статей и книг по бухгалтерскому учёту и налогообложению. И, как оказалось, поэт. Своё пособие по "бухгалтерской отчётности организации" он заканчивает (почему не начинает?!) замечательными стихами - «Ода бухгалтерскому учёту» (почему бы не отдельной брошюрой?), которую я не поленюсь процитировать, дабы расширить ваш кругозор. Да и, вообще, это прекрасные стихи, которые нужно заучивать в школе, наравне с шедеврами С.Михалкова, А.Барто и постулатами ОБЖ.

И что самое превосходное,
В этом всём какая-то традиция народная!

Collapse )