Филиппос (philippos) wrote,
Филиппос
philippos

Categories:

Банановая рыбка (с)

Т. Толстая: Что такое bananafish? Это что, почему?
В. Голышев: Не знаю, что…
Т. Толстая: Вот этот, сэлинджеровский … ну, понятно.
В. Голышев: Я не знаю, что это такое.
Т. Толстая: Почему так называется рассказ, что это все?
В. Голышев: А это я до сих пор не знаю. Я переводил его мальчиком вообще, еще в институте учился.
Т. Толстая: Мне рассказали… я слышала эту версию, но я ни у кого это проверить не могла. Я у американцев спрашивала - они не знают.
В. Голышев: Говорят, селедка, селедка - нет. Никакая не селедка.
Т. Толстая: Говорят, что это жаргон нью-йоркских мальчишек, конца 40-х годов: берется презерватив, наполняется мочой, завязывается и бросается сверху здания. Высокие здания в Нью-Йорке. Как смешно: он порвется, прохожего обрызгает. Это называется bananafish - такой длиненький, желтенький.
В. Голышев: Это я с приятелем переводил, я еще студентом был в это время, и нам даже в голову не пришло узнавать, что это такое. По тупости.

Вот запись этого выпуска “Школы злословия”: http://video.yandex.ru/users/prozapas5/view/10

По-моему, в телепередаче не совсем верно интерпретируется эта деталь рассказа. Ни к чему там описываемый жаргон. Давайте попробуем разобраться, что такое bananafish.

Вот как описывает рыбку-бананку главный герой рассказа:

“They lead a very tragic life,” he said. “You know what they do, Sybil?”
She shook her head.
“Well, they swim into a hole where there’s a lot of bananas. They’re very ordinary-looking fish when they swim in. But once they get in, they behave like pigs. Why, I’ve known some bananafish to swim into a banana hole and eat as many as seventy-eight bananas.” He edged the float and its passenger a foot closer to the horizon. “Naturally, after that they’re so fat they can’t get out of the hole again. Can’t fit through the door.”
“Not too far out,” Sybil said. “What happens to them?”
“What happens to who?”
“The bananafish.”
“Oh, you mean after they eat so many bananas they can’t get out of the banana hole?”
“Yes,” said Sybil.
“Well, I hate to tell you, Sybil. They die.”
“Why?” asked Sybil.
“Well, they get banana fever. It’s a terrible disease.”

Вадим Григорьевич Байков так анализирует bananafish:

“Рыбка-бананка” как номинация пробуждает целое напластование отрицательных ассоциаций с производными смыслами слов banana и fish в английском языке. Banana – это и “комик” в эстрадном шоу, и “идиот”, и “чепуха” как восклицание bananas!, и “придурок” и т.п., а fish (рыба) – это и “новичок”, и “неопытный рабочий”, и тот же “глупец”, особенно – удобный для всяких “подстав” (ср. наше “лох”). Есть здесь и сема некротизации (труп), а “рыбной бочкой” (fish-bowl, fish-tank) называют тюрьму. Прилагательное fishy связывается с качествами ненадёжности, неэтичности, порочности, лживости, неискренности действий и слов. Как символ общества ненасытного потребления, в котором вынужден существовать его “аутсайдер” Сеймур Гласс, это слово пробуждает ассоциации с похотью, податливостью, неустойчивостью, глупостью. Поведение носителей этих качеств вызывает у Глассов горький смех и сожаление о том, что они тратят свою жизнь на потакание своим прихотям и гонку за “сладостями” под девизом carpe diem!, что и загоняет их, в конце концов, в “банановую тюрьму”, откуда нет выхода.

Отсюда



Тонко и изощрённо смоделировано микросоциальное кодирование в так называемом «цикле о Глассах» – серии новелл Дж. Д. Сэлинджера, в которых в качестве героя фигурирует семейство Глассов – элитарное созвездие утончённых натур. Каждое слово, произнесённое в их кругу, включая и собственную фамилию, несёт в себе многослойные личностно-ассоциативные связи, навеянные дзен-буддистскими увлечени¬ями автора. Особый интерес в этом плане представляет короткий рассказ «Хорошо ловится рыбка-бананка» (“A Perfect Day for Bananafish”), который не может быть понят в отрыве от остальных произведений «цикла», и, как считают критики, является одним из его самых загадочных произведений. Достаточно упомянуть в этой связи ряд системообразующих поведенческих деталей, составляющих микросоциальную среду общения героя – Сеймура (в другой транскрипции – Симора) Гласса – с маленькой девочкой, «крошкой Сибил», на пляже.
Диалог интересен тем, что за его внешней «непонятностью» для непосвящённого читателя (а рассказ этот помещён в начале «цикла») скрывается полный коммуникативный контакт персонажей на уровне подсознательного. Так, скажем, Сеймур Гласс, которого никак нельзя заподозрить в дальтонизме, утверждает, что цвет купальника у ребёнка не жёлтый, как на самом деле, а голубой, чем и вызывает крайнее удивление девочки. Спор решается просьбой Сеймура к девочке подойти поближе, чтобы рассмотреть купальник, в результате чего следует признание ошибки. Вместе с тем, девочка сама семантизирует имя героя “Seymour Glass” по омофоническому созвучию с “see more glass”, и так его всё время называет вопреки просьбы матери «не болтать глупости», поскольку буквально это выражение прочитывается как «вглядись через прозрачность стекла», а символически – «тот, кто видит суть, не обращая внимания на оболочку». Для Сеймура мир выглядит «прозрачнее», «стекляннее», чем видение мира в парадигме обыденного сознания.
Суть философии Сеймура как дзен-буддистского протагониста хорошо раскрывается несколькими моментами. Во-первых – эпиграфом ко всему «циклу», взятому из коана (философская загадка) Хакуина Осё – японского поэта, художника и проповедника (XVII – XVIII вв.), где ставится риторический вопрос: «Все знают, как звучит хлопок двух ладоней. А как звучит одна?» Этот коан – метафора вслушивания в тишину, проникновения в трансцендентное, свободное от атомистического взгляда на мир, ограниченного «ячейками» его моделирования. Во-вторых – рассуждениями из популярной даосской легенды (даосизм – одно из направлений древнекитайской философии). Легенда эта о цзиньском правителе Му, и смысл её заключается в том, что на высших ступенях знания внешние признаки предметов несущественны. Эту свою излюбленную легенду Сеймур Гласс читает Фрэнни, сестре повествователя романа «Выше стропила, плотники», в самом начале повествования…. В-третьих – рассказом Сеймура «крошке Сибил» о рыбках-бананках, когда он с девочкой идёт купаться, и Сеймур обещает девочке, что она непременно увидит рыбок в воде. Притча Сеймура о жадных, глупых, ненасытных и алчных рыбках, которые, польстившись на бананы, заплывают в банановую нору, но, раздувшись от обжорства (а некоторые съедают по семьдесят восемь штук), не могут из неё выбраться и погибают, производит на девочку почти гипнотическое впечатление. В конце концов, она докладывает своему взрослому приятелю, что всё-таки увидела бананок, когда нырнула, и у одной из них во рту было целых шесть штук бананов. Учитывая, что притча о рыбках-бананках предостерегает от наслаждений, ведущих к погибели, находим разгадку обоих упомянутых чисел – 78 и 6 – в буддистской числовой символике, где «78» указывает на количество причин, ведущих к «страсти жизни», а «6» – на «шесть грехов» в индуизме и буддизме: желание, гнев, алчность, сладострастие, гордыня, распутство. Значит, подсознательно девочка уловила глубинный смысл притчи, откуда и реакция Сеймура, который, направляя девочку обратно к берегу на её «плавсредстве», берёт её за лодыжки и целует ей ножки.
«Рыбка-бананка» как номинация пробуждает целое напластование отрицательных ассоциаций с производными смыслами слов “banana” и “fish” в английском языке. “Banana” – это и «комик» в эстрадном шоу, и «идиот», и «чепуха» как восклицание “bananas!”, и «придурок» и т.п., а “fish” (= «рыба») – это и «новичок», и «неопытный рабочий», и тот же «глупец», особенно – удобный для всяких «подстав» (ср. наше «лох»). Есть здесь и сема некротизации («труп»), а «рыбной бочкой» (“fish-bowl”, “fish-tank”) называют тюрьму. Прилагательное “fishy” связывается с качествами ненадёжности, неэтичности, порочности, лживости, неискренности действий и слов. Как символ общества ненасытного потребления, в котором вынужден существовать его «аутсайдер» Сеймур Гласс, это слово пробуждает ассоциации с похотью, податливостью, неустойчивостью, глупостью. Поведение носителей этих качеств вызывает у Глассов горький смех и сожаление о том, что они тратят свою жизнь на потакание своим прихотям и гонку за «сладостями» под девизом “carpe diem!”, что и загоняет их, в конце концов, в «банановую тюрьму», откуда нет выхода. Вот почему и мамашу Сибил, как представительницу семейства «бананок», раздражают вопросы девочки вроде “Did you see more glass?” (= «a где Симоргласс?», т.е. «а где тот, кто видит суть, не обращая внимания на оболочку?»). Сеймур же не выдерживает своего одиночества в этой прожорливой стае, в том числе и рядом с женой, которая его абсолютно не понимает и считает пациентом для психоаналитика. Поплавав в море с маленькой девочкой, он внешне спокойно и методично собирает купальные принадлежности, заходит в свой номер отеля, где на одной половине кровати спит его жена, садится на вторую половину и пускает себе пулю в лоб. Так «бананки» пожирают и его самого.
После прочтения сценки на пляже, остаётся впечатление, будто её участники используют слова и ситуации в качестве намёков, стимулов, ориентирующих на некий общий код понимания отрывка в целом, и всё это весьма напоминает манеру ведения беседы адептов дзен, во время которой слово рассматривается как некий обобщённый символ, играющий роль «стимулятора прозрения». Микросоциальная природа упомянутой сцены заключается в том, что, будучи заданной как диалог, она не есть диада, поскольку в действиях своего протагониста автор почти физически с ним сливается, но, как это предусмотрено композиционно-повествовательными канонами любого художественного произведения, упомянутое слияние не есть тождество.* Читателю же, как четвёртому участнику «микросоциума», смоделированного в рассказе, остаётся размышлять над тем, станет ли «крошка Сибил» такой же «бананкой», когда вырастет, и сменит ли цвет купальника на тот, который представлялся взору Сеймура в последний день его жизни. Этого нам знать не дано, но нам понятна его особая нежность к чужому ребёнку в этот день как к единственному существу, с которым ему было тогда легко и спокойно, в том числе и по коммуникативным причинам, особенно когда Сибил окликает его: “Are you going in the water, see more glass?” (= «Так ты идёшь в воду, Симоргласс?»). А что касается угрозы будущего превращения Сибил, то для Сеймура оно вполне предсказуемо. Слишком уж «банановая» у малышки расцветка купальника, хотя и не хочется ему верить своим глазам, ведь перед ним – совсем ещё невинное дитя и пока что не «обананившаяся» душа. И для этой души «знакомого дядю» зовут не просто Сеймур Гласс, а «Симоргласс».

*Курсив мой. Филиппос
Tags: это любопытно, язык
Subscribe

  • Ольга Гренец

    Ольга Гренец родилась в СССР, в Ленинграде. Живёт в США, в Сан-Франциско. Пишет на английском. Публикуется на обоих; на языке, привычном с детства, —…

  • Проснулся

    публикация Leonid Slavin.

  • Из википедии. Сланцевый газ

    Ряд высокопоставленных чиновников и представителей «Газпрома» долгое время высказывался в том духе, что сланцевая революция — не более чем…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments